Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов

class="p1">Видимо, приняв какое-то решение, Ямамото Изаму осторожно поставил пустой стакан на письмо, словно прижав его к столу, чтобы оно не исчезло, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

На его губах играла мечтательная улыбка.

Часть семнадцатая

На старом вишневом дереве

Печальны даже цветы!..

Сайгё

Гонец — молодой самурай по имени Ямадзаки Кэнсин, слуга местного даймё Огасавара Тададзане, верного соратника правящего сёгуната Токугава — спешил вперед что было сил. Наводящие уныние своим неподвижным однообразием бесконечные рисовые поля наконец-то закончились. Словно расчерченные на бесчисленные четырехугольники правильной формы и заполненные водой, они долго тянулись вдоль проезжего тракта, выматывая всаднику душу. Создавалось впечатление, что зажатая с обеих сторон стеклянными декорациями дорога словно шла по кругу, и движение вперед было всего лишь иллюзией, как в кукольном театре бунраку,[103] а на самом деле всадник оставался на месте. А еще яркое солнце отражалось в них, словно в зеркалах, и беспощадно слепило глаза.

Но вот рисовые поля сменила гречиха, а потом и вовсе тракт повернул к лесу. Спеша покинуть проселочную дорогу, воздух над которой давно превратился в пыльное, дерущее глотку раскаленное марево, всадник въехал в лес, — и его густая тень, наполненная птичьим многоголосьем и шумом листвы, показалась настоящим спасением после целого дня солнцепека. Но вскоре юноша понял, что радовался преждевременно: дорога стала более каменистой и пошла в гору.

В отчаянии самурай то и дело пришпоривал и нахлестывал гибким прутом своего обессилевшего коня, уже больше часа трусившего неверной, спотыкающейся рысью. Низкорослый пышногривый жеребец породы мияко-ума еле переставлял ноги, обреченно опустив голову и отзываясь на все понукания хозяина тихим ржанием, больше похожим на жалобный стон. Его мокрые бока ходили ходуном, а морда была вся в клочьях кровавой пены. Гонец с отчаянием оглянулся на запад. До ставки главного министра княжества Кокура Миямото Йори оставалось еще как минимум два ри,[104] а солнце уже повернуло к закату. Совсем скоро над притихшим лесом повиснут сиреневые сумерки, за которыми вскоре придет и ночь.

Гонец провел в пути много часов, отправившись в дорогу с рассветом, и сам был вымотан не меньше своего несчастного жеребца. Казалось, лишь чувство долга и сила воли удерживали всадника в седле. Сообщение, что он вез главному министру провинции от настоятеля синтоистского храма, расположенного рядом с пещерой Рейгендо, было известием огромной важности, и гонец был обязан доставить его в ставку до того, как на остров Кюсю ляжет непроглядная ночная тьма.

Куда больше, чем физическая усталость, гонца мучила мысль, что известие уже давно было бы доставлено, не случись по дороге непредвиденного: на полпути его конь потерял подкову, захромал, и всадник, проклиная свое невезение, был вынужден сойти с пути и завернуть в ближайшее селение, чтобы заново подковать жеребца.

Подковывать своих лошадей железом на острове Кюсю стали с тех пор, как китайско-монгольская конница, высадившаяся на побережье во время второго вторжения, нанесла тяжелое поражение самураям. На мокрых и скользких камнях прибрежной полосы подкованные на китайский манер лошади монголов чувствовали себя уверенно, в отличие от лошадей японцев, традиционно обутых в сапожки из рисовой соломы, быстро размокавшей в соленой воде. Это был еще один урок, который вынесла Ямато из варварского вторжения, и теперь все гонцы острова, служившие дому Огасавара, в обязательном порядке подковывали своих лошадей.

Вместе с этой традицией из завоеванного монголами соседнего Китая на Кюсю пришла и притча о том, насколько важны в жизни самурая кажущиеся незначительными мелочи. Сотню раз, словно Сутру Лотоса, повторил ее про себя несчастный гонец, ведя в поводу хромавшего коня напрямик через бамбуковый лес к селению, где должны была быть кузница: «Потерялся гвоздь. Из-за потерянного гвоздя — потеряли подкову. Из-за потерянной подковы — потеряли коня. Из-за потерянного коня — не доставили донесение. Из-за того, что не доставили донесение, — проиграли войну!»

Ямадзаки Кэнсин не знал, что находится в донесении. «Это очень важное известие для господина главного министра! Крайне необходимо доставить как можно скорее! Спешите! Как можно скорее!» — сказал ему настоятель храма, скорбно поджав губы и печально качая головой. Этого для гонца было достаточно. Скорее надо подковать жеребца и снова отправиться в дорогу, наверстывая упущенное драгоценное время.

Но и в селении, куда они добрались, потратив столько времени и сил, гонцу не повезло. Подойдя к кузнице, молодой самурай обнаружил рядом с ней местного бугьо,[105] упитанного мужчину суровой наружности, проводившего расследование прискорбного происшествия, что случилось незадолго до появления всадника с охромевшим конем. Оказалось, что деревенский кузнец Хичидзаэмон, перебравший накануне сакэ, был настолько неловок, играя со своим сыном, что, бросив в него бамбуковую дудку, промахнулся, и дудка угодила в лоб проходившему мимо кузницы самураю Охьяно Гендзаэмону… Извинения не спасли несчастного: сочтя себя оскорбленным до глубины души, самурай тут же выхватил меч и зарубил обидчика насмерть. Другого кузнеца в деревне не было.

Узнав об этом, гонец застонал: его словно преследовал злой рок! Отчаявшись, юноша молча наблюдал, как у сына погибшего и у самурая были взяты подробные свидетельские показания, после чего бугьо, приняв еще более суровый и важный вид, вынес свой окончательный вердикт: самурай был признан невиновным и оправдан.

И лишь покончив с этим делом, бугьо наконец выслушал гонца. Вникнув в проблему, он пообещал, что немедленно пришлет кузнеца из соседнего селения, после чего сел на своего коня и уехал. В мучительном ожидании прошли еще два часа, прежде чем из соседней деревни действительно пришел кузнец и подковал жеребца. Расплатившись с мастером, Ямадзаки Кэнсин вскочил на коня и немедленно пустил его в галоп, пытаясь наверстать упущенное время. Они скакали долго, пока конь совершенно не выбился из сил.

Совсем недавно на горных склонах провинции отцвела сакура. Сладковато-терпкий аромат цветущих вишневых и сливовых деревьев все еще витал в воздухе, особенно вдоль лесной дороги, по обочинам которой весенний ветер намел целые сугробы из лепестков нежных белых и розовых тонов. Днем лепестки прели на солнце, источая густые и дурманящие ароматы. Время от времени порывы ветра, приходившего с гор, взметали эту бело-розовую массу в воздух над дорогой, и она постепенно оседала снова, падая на землю и медленно кружась, словно густые хлопья снега холодной зимой.

Пытаясь забраться на очередной холм, конь под седоком вдруг споткнулся, захрипел, задрожал, задние ноги его подломились, и он начал быстро заваливаться назад и вбок. Гонец едва успел спрыгнуть. Приземлившись на ноги рядом с упавшим жеребцом,